Виталий Григорьевич Поленов

Туман упал внезапно. Сплошное молоко. На расстоянии вытянутой руки ничего не было видно. Сначала скользнула морось, потом с подъемом повалили крупные, с человеческую ладонь снежные хлопья. Смеркалось. Среди туристов-новичков началась легкая паника. Громко вскрикнула и потеряла от страха сознание одна девушка. Группа остановилась...

Бивак был где-то рядом. Но каждый шаг по горной тропе был сопряжен со смертельной опасностью, он уже начал себя проклинать за то, что согласился на авантюру. Шел на Бермамыт писать этюды, зашел на турбазу за картой, а там бросились упрашивать взять с собой группу. Вот и взял на свою голову...

Он уже выбился из сил, когда сбросил с плеч тяжелый рюкзак, хотел смахнуть со лба ручеек горячего пота и вдруг в молочном месиве тумана уперся во что-то. То была метеостанция - запланированный на ночь бивак.

Но каково утро на Бермамыте, откуда писали Эльбрус Лермонтов и Ярошенко! В низшие трепыхаются последние клочья облаков, розовый свет утра залил вечные ледники могучего кавказского исполина, снег у станции начал стремительно таять и еще зеленая трава заиграла в первых лучах солнца ослепительными блестками влаги, словно кто-то рассыпал здесь самоцветы...

А тут воспрянувшие после вчерашнего туристы вытащили старенький проигрыватель, поставили пластинку и полилась в заоблачной тишине дивная музыка Чайковского. Виталий, спохватившись, бросился на станцию за этюдником, боясь упустить драгоценные минуты, пока краски горного пейзажа, яркие и свежие, не успели померкнуть, раствориться в реках солнечного света, установил холст на подрамнике... И вдруг непрошеные слезы умиления хлынули из глаз. Попытки запечатлеть увиденное показались настолько тщетными, что он бросил кисть и заплакал, как ребенок...

Из горных походов он все же привез множество этюдов. Показал их одному профессиональному художнику, ожидая услышать хоть одну похвалу. Увы. Тот с пренебрежением глянул на юношеские холсты и велел больше не морочить голову ни себе, ни другим. Потом вечером Виталий ухватил топор и изрубил свои подрамники в щепки. Но бросить писать он уже не мог. А нечаянная попытка сводить в горы туристов, стала его новой профессией: он на несколько лет стал инструктором по туризму, забросив столярное дело.

Жизнь складывалась поначалу трудно. Умер отец. В шестнадцать он стал кормильцам семьи. Сначала слесарил, потом выучился на столяра-краснодеревщика. Страсть к рисованию с юных лет он относил к увлечениям, пока не занялся туризмом. Сердце стало восприимчивым к красоте, музыке, а природа научила видеть прекрасное. Отослал работы в Москву. Против ожиданий, получил хорошие отзывы. Стал готовиться к поступлению в Саратовское художественное училище. Так исподволь готовил себя Виталий Поленов к профессиональной работе в живописи. И годы учебы в Саратове явились для него лишь продолжением увиденного и пережитого.

А рюкзак стал так же привычен, как мольберт, кисть и краски. Он исходил пустыни Средней Азии, путешествовал по сибирской тайге и тундре, Беломорью, ночевал в хижинах тордохах - хижинах якутов. Кавказ же он исходил, как говорится, вдоль и поперек. Сванетия, Имеретия, Хевсуретия, Дагестан, Армения, Азербайджан...

В окрестностях Кисловодска его знает каждый горец. Его нередко поджидают, когда тяжело груженный, он выходит из автобуса у аула Кичи-Балык и с подрамниками, тяжелым рюкзаком шагает в гору. Несмотря на свои шестьдесят четыре, он крепко стоит на ногах. Но горцы - народ почтительный. Один добрый знакомый чуть ли не силой как-то выхватил рюкзак и десяток километров нес его в гору к своей кошаре.

Во время моих странствий по России я соприкасался со многими людьми, - говорит он мне. - Подавляющее большинство относились ко мне очень дружелюбно, независимо от национальной принадлежности. Карачаевцы, абазинцы на своих кошарах встречают меня как дорогого гостя. Бывал за рубежом, устраивал выставки в Израиле, Иордании, Болгарии, Чехословакии (ныне Чехии) и тоже встречал радушие и гостеприимство. Израильтяне и болгары приобрели мои работы в музеи. Очень добрые остались впечатления.

Виталий Поленов создал за свою жизнь около тысячи полотен. Часть из них приобретена коллекционерами различных европейских стран и США. Достойное место они занимают в краеведческом музее Кисловодска - художник отобразил становление города и кое-что на полотнах уже принадлежит истории. Он не только мастерски владеет кистью, но и к тому же достоверен. Работы Поленова - воплощение жизненной правды, умение проникнуть в красоту окружающего нас мира.

В канун 65-летия художника, в Кисловодском Выставочном зале открылась его первая персональная выставка, хотя до того были международные, всесоюзные, всероссийские, множество зональных и краевых экспозиций с его участием.

Поленов никогда не торопился выносить себя на суд зрителя. И лишь подвижническая деятельность директора Выставочного зала И. М. Котовой, Кисловодского комитета по культуре позволили осуществить давно ожидаемое: явить миру во всей полноте дарование одного из самых талантливых мастеров пейзажа Юга России. И во время презентации персональной выставки все пришедшие в Выставочный зал отмечали и растущее мастерство живописца, и его умение в малом видеть большое, не приукрашивать жизни, ибо настоящая красота не любит косметики. Они смогли увидеть только кроху содеянного. Не представлены из-за малых выставочных площадей целые пласты творчества. И все же... всмотримся в полотна мастера, почувствуем его умение работать с цветом, красоту Земли, впитав живительную силу могучей экспрессии его творчества.

Глиняные горшки с примулами воссоздают картину ранней весны в сельской глубинке. Вставленная на дощатом столе рыба с картофелинами рассказывают о суровом быте рыбаков, а конская сбруя, развешенная у стоянки чабанов, - красноречиво свидетельствует о жизни горцев. Кош, горная долина, заснеженный перевал, сулящий опасности. И вот короткая передышка перед трудной работой...

Язык Поленова прост, доступен и в то же время мудр, заставляет по-новому оценивать жизнь, где главное - не мишура, а старые истины добра, красоты и совершенства. Ради этого стоило прошагать тысячи верст с рюкзаком и мольбертом.